Трансформация

О → ОВ означает переход от личностно-нейтрального общения к разговору по душам, исповеди или другим жанрам прямого гармонического открыто-эмоционального общения.

Данная трансформация является наиболее распространенной и типичной для русской речевой культуры. Прямое фатическое общение при унисонных межличностных отношениях (разговор по душам), как правило, не включает иронию, прямую или косвенную агрессию, шутки (хотя не исключает их), сопровождается открытым, искренним выражением чувств, мнений, (положительно) оценочных высказываний со стороны всех коммуникантов.

Данная трансформация, пожалуй, более всего выявляет нетипичность, неестественность для русской речевой культуры личностно-нейтрального общения. Приводимый ниже отрывок из рассказа Н. Тэффи «Международное общество» показывает одновременно то, что стереотип жанров точки О глубоко чужд русской речевой культуре, и то, насколько комично выглядит попытка его ассимиляции в русское коммуникативное сознание. Описываются парижские эмигранты из России, которые решили скрыть свое происхождение и “стать настоящими иностранцами”. Показателем “европеизации” должны стать в их понимании светские манеры. Хозяйка вечера мадам Ливон (на самом деле русская) приглашает в свой “салон” только иностранцев (англичан, американцев, французов, полинезийца, японца) и старается говорить только на иностранных языках, вести светскую беседу, при этом точного представления о том, как это следует делать, нет ни у хозяйки, ни у ее мужа, ни у гостей, они знают лишь отдельные этикетные фразы (Enchantée! Хаббла, хабла! Хоу ду ю ду?). Все гости оказались русскими эмигрантами, и их выдала именно неспособность долго общаться в рамках светской беседы: узнав друг в друге соотечественников, мнимые иностранцы с непривычного, нерусского жанра (Простите, – сказала американка по-английски. Это мой первый муж. Теперь я за американцем) сразу переключаются на “родной” разговор по душам(Да иди же сюда. Садись, поболтаем):

Настал вечер.

Скрытые от взоров лампы разливали томный свет. Тонкое благоухание сандвичей и сдобной булки наполняло воздух. Граммофон плакал гавайскими гитарами.

Хозяйка, нарядная и взволнованная, улыбалась международной светской улыбкой. <…> Первым пришел господин густо испанского типа и молча тряхнул руку хозяину и хозяйке.

– Enchantée! – сказала хозяйка.

– Хаббла, хабла! – крикнул хозяин и тотчас повернулся и убежал, делая вид, что его позвали.

Испанец вошел в гостиную, потянул носом и, поймав струи сандвичей, пошел к буфету. Вторым пришел господин английского типа.

– Хоу ду ю ду? – воскликнул хозяин и убежал, делая вид, что его позвали. Словом, все пошло как по маслу. <…> Пришла подруга хозяйки. Лизочка Бровкина.

– Ну что? Как? – спросила она.

– Enchantée! – томно ответила мадам Ливон и прошипела шепотом:

– Умоляю, не говорите по-русски.

– Ах! – спохватилась Лизочка. – Etmoiaussienchantéeavecplaisir.

И плавно пошла в гостиную. <…> И вдруг произошло нечто странное, Произошло то, что испанский журналист, тот самый, которому хозяин сказал “хабла”, взглянув на японца, уронил вилку и громко воскликнул:

– Оська! Ты как сюда попал?

– Неужели Моня Шперумфель? – обрадовался японец. – А где же Раечка?

Хозяйка старалась нервным смехом заглушить эту неуместную беседу. В это время громкое “хоу ду ю ду” заставило ее обернуться. Это сам Ливон ввел новуго гостью.

– Американская поэтесса,– шепнул Сенечка. – Я сам ее пригласил. Пишет во всех нью-йоркских журналах. Мадам! Enchantée!!

– Enchantée! – зафинтила хозяйка. – Пермете муа...

Но гостья, толстая, красная, скверно одетая, уставилась куда-то и, казалось, ничего не слышала. Хозяева и Сенечка смущенно проследили ее взгляд и с ужасом убедились, что уставилась она на лакея Михайлу.

– Господи! Что же что?

– Мишка! – закричала американка. – Мих Андреевич! Да ты ли это?

– Вуй-с! –завопил Михайло и брякнул об пол поднос.

– Простите, – сказала американка по-английски. – Это мой первый муж. Теперь я за американцем. И, обратясь снова к Михайле, крикнула:

– Да иди же сюда. Садись, поболтаем. – Подхватила его под руки и потащила на диван.

– Какой кошмар! Какой кошмар! – шептала хозяйка, сохраняя на лице судорожную светскую улыбку. <…>

– Сенечка! – шепчет мадам Ливон. – Сенечка! Я умираю...

Но Сенечка ничего не отвечает. Он выпучил глаза и слушает, как корейский журналист, до сих пор объяснявшийся только по-французски с явно корейским акцентом, говорит ему:

– Я сразу вспомнил, что встречался с вами. Не бывали ли вы случайно в Боровичах? У Костяковых? А? Сам-то я костромич. А? В Боровичах не бывали? У нас было лесное дело. А? В Боровичах?

(Н.Тэффи. Международное общество)