Специфические «газетные» употребления слов

Интересно также проследить за специфическим «газетным» употреблением слов типа определенный, соответствующий, известный. Скажем, известный в обычной русской речи значит: «такой, о котором знают; знакомый; общепризнанный». Но на газетной полосе это слово может встретиться со значением «такой, о котором не стоит говорить» или даже «такой, о котором читателю не следует знать». Вот мы читаем в корреспонденции: «известный случай», «известные предложения», «известные лица» — а так ли уж они известны? Процитирую рассуждения, которые приводились по конкретному поводу в «Литературной газете»:

Наши газеты все еще сообщают: ёДалее израильский представитель изложил свою известную позицию». Чего, действительно, транжирить бумагу, если и так всем известно. Сионистское государство, сионистская политика...

А все-таки.

Еще один характерный пример, на «Известий»:

...Комитет счел себя не вправе дать положительное заключение по плану и бюджету, поскольку не располагал необходимой информацией. Аналогичное произошло и с вышедшим известным (а по сути неизвестным) постановлением Совета Министров М 803 об увеличении зарплаты работникам аппарата.

Говоря об особой «газетной» лексике, я имею в виду прежде всего политическую, пропагандистскую сторону информационной деятельности. В газете, как нигде более, язык определяется господствующей идеологией. Читатель приучен думать примерно так: эти явления могут быть только у «нас», а те — только у «них)». И это относится не только к нашей (советской) действительности, но применимо к читателю в любой стране, в любой общественно-политической ситуации.

Старая английская эпиграмма гласит:

Мятеж не может кончиться удачей — В противном случае его зовут иначе.

Действительно, вот типичные газетные слова: мятежник и повстанец. Чем различаются их значения? Тем, что первое — «плохо», а второе — «хорошо»? Но ведь, в сущности, повстанец и мятежник — это одно и то же: участник восстания, вооруженного выступления против власти. Разница только в нашем отношении к тому правительству, против которого выступает данный человек: если нам правительство нравится, мы назовем этого человека мятежником. Если не нравится, то — повстанцем...

Что же получается: номинация — составной элемент политики? Выбор слова как проблема пропаганды? А как же! Газетные определения воспитывают наше сознание, приучают нас к заданному — идеологическому — взгляду на мир.

Еженедельник «Аргументы и факты» в одной из своих статей сетовал по конкретному поводу:

Игнорирование скрытой связи политического термина с эмоциональными реакциями человека позволило проникнуть в отечественную печать названию «СОИ», где каждое слово — «стратегическая оборонная инициатива» — несет в себе значительный положительный заряд. Определение «оборонная» даже требует постоянного разъяснения со стороны лекторов, что СОИ планируется использовать на самом деле как оружие первого удара.

«Инициатива», как правило, тоже хорошее дело, ассоциирующееся с конструктивностью, смелостью, неординарностью, действенностью. «Стратегическая» добавляет ей еще масштабность и значительность. Поэтому СОИ по аналогии с НАТО или хунвейбинами следовало бы не переводить, а транслитерировать, то есть сохранить ее заглавные английские буквы: С Да.

Вот какую ответственность берет на себя журналист (а также, добавлю, переводчик, редактор, политик) за положительную или отрицательную оценку какого-то явления, заложенную в слове,— ведь он формирует общественное мнение!