Роль мотивировки, «объяснительного» компонента названия относительна

Итак, роль мотивировки, «объяснительного» компонента названия относительна. Необходимый в момент возникновения слова, он затем легко утрачивается — носитель языка даже не замечает этого. если названия вообще можно оценивать по шкале «удачности — неудачности», то среди критериев, по которым будет проводиться такая оценка, признак мотивированности займет одно из последних мест.

Зато, замечу, звуковой (и буквенный) состав названия далеко не безразличен для человека. Благозвучность и неблагозвучность — это не только отвлеченные, и уж во всяком случае не умозрительные, понятия. Один из героев английского прозаика Олдос

Хаксли делится своим опытом: «Есть еще множество красивых имен и слов — монофисит, Ямвлих, Помпонацци... Называешь их, ликуя в душе, и чувствуешь, что побеждаешь в споре уже благодаря одному их магическому звучанию». А один мой приятельостроумец но сходному поводу выразился так: «Саваоф, Досааф и Осоавиахим — вот имена, достойные богов!» Если же говорить всерьез, то звуковая (и буквенная) оболочка слов некоторым — сложным и размытым — образом связана с содержанием слова, его семантикой. Эта мысль давно взята на вооружение поэтами. Известно, что звукопись в поэтическом тексте создает особый художественный эффект, усиливает воздействие на читателя. А, например, Велимир Хлебников был убежден, что каждому звуку соответствует свое общее значение. Процитирую:

Если взять одно слово, допустим, чашка, то мы не знаем, какое значение имеет для целого слова каждый отдельный звук. Но если собрать все слова с первым звуком Ч (чаша, череп, чан, чулок и т. д.), то все остальные звуки друг друга уничтожат, и то общее значение, какое есть у этих слов, и будет значением Ч. Сравнивая эти слова на Ч, мы видим, что все они значат «одно тело в оболочке другого»; Ч — значит «оболочкаа»... Значение В в вращении одной точки около другой неподвижной. Отсюда — вир, вол, ворот, вьюга, вихрь и много других слов. Щ — деление одной величины на бесконечно малые части». Значение Л — «переход тела, вытянутого вдоль оси движения, в тело, вытянутое в двух измерениях, поперечных пути движения»...

Конечно, для языковеда эти определения выглядят наивными и искусственными (почему это «значение» слова сводится именно к первому звуку? Да и мало ли слов, явно противоречащих приведенным классификациям?). Другое дело — поэзия, где, действительно, можно организовать мир именно по таким — звуковым, ассоциативным законам. Прекрасная иллюстрация из того же Хлебникова — «Слово о Эль»:

...Когда лежу я на лежанке, На ложе лога на лугу, Я сам из тела сделал лодку, И лень на тело упадает. Ленивец, лодырь или лодка, кто я? И здесь, и там пролита лень...

Обостренное чувство звука свойственно не только поэтам, но и вообще людям с особо восприимчивой, уязвимой психикой. В брошюре А. Р. Лурия «Маленькая книжка о большой памяти» рассказывается об удивительном человеке с феноменальной памятью: ему приходилось специально учиться забывать ненужную информацию. Но он же болезненно реагировал на несоответствие внешней формы слова его содержанию. «Я прихожу в столовую,— рассказывал он. Мне говорят: хотите коржиков, а дают булочки... Нет, это не коржики. «Коржики» — «р» и «ж» — они такие твердые, хрустящие, колючие...»