Глубинная связь предмета и имени

Да, вера в глубинную связь предмета и имени кажется нам наивной, первобытной. Но ведь и сегодня мы судим о том, подходит или не подходит предмету какое-то название (например, о человеке: «Ну, это имя ему не идет!»), и надеемся, что стоят переименовать какое-то явление, уточнить название (допустим, министерство назвать госкомитетом или милицию — полицией), как порядок вещей будет восстановлен и справедливость восторжествует. Впрочем, у поэта это сказано изящней:

Когда мы уточним язык И камень назовем как надо. Он сам расскажет, как возник, В чем цель его где награда. Когда звезде подыщем мы Бе единственное имя — Она, с планетами своими, Шагнет из немоты и тьмы—

Наконец» стоит понаблюдать над использованием специальной лексики — терминов. Иногда вся новизна научной статьи, скажем по литературоведению или по языкознанию, заключается в переводе общеизвестных истин на язык науки. К примеру, если назвать статью «Необычные сочетания слов...» — ну что тут нового? Банальность! Всем известные примеры типа диктатура совести или лекарство для пашни. А назовешь «Неузуальная синтагматика лексем...» — о, наука! Можно печатать! Спрашивается, почему же ученый (особенно неопытный или не очень серьезный) стремится подчас «зашифровать» свою работу? Возможно, не только для того, чтобы продемонстрировать свою причастность к клану мудрецов, но и чтобы убедить себя и окружающих в том, что он овладел изучаемым предметом. Поистине, знание имени создает иллюзию знания предмета, особенно в глазах широкой публики. Об этом прекрасно писал французский языковед Жозеф Вандриес: «Знать название болезни — это уже наполовину вылечить ее. Нам не следует смеяться над этой первобытной верой. Она живет еще в наше время, раз мы придаем значение форме диагноза. «У меня очень голова болит, доктор».— «Это цефалалгия». «У меня плохо работает желудок».— «Это диспепсия». Этот мольеровский диалог повторяется каждый день в приемных врачей... Но ведь врач ограничивается в сущности тем, что подставляет таинственное слово яа место обычного слова, понятного для всех больных. А больные чувствуют себя уже лучше только от того, что представитель науки знает название их тайного врага».

Кстати говоря, и в научно-популярной литературе нет-нет да и проскользнет мысль об изначальной связи предмета и имени. Вот, например, какими словами начинается одна недавно вышедшая книжка для учащихся старших классов (автор — Е. И. Голанова): «Всё в окружающем нас мире имеет название». Получается, что имена всем предметам уже даны, а мир уже весь познан? Нет уж, если мы хотим оставаться на материалистических позициях, то придется эту фразу подправить, хотя бы так: «Всё в окружающем нас мире может получить название».