Черты буржуазной идеологии

Образец джентльмена поддерживается не только аристократической культурой – он носит в себе черты буржуазной идеологии. Буржуазная мораль начала складываться в Англии в Новое время, в эпоху Просвещения. Показательна работа Д. Дефо «Образцовый английский джентльмен», написанная в 1728-1729 годах, в которой английский писатель попытался совместить качества купца, представителя среднего класса, и аристократа-джентльмена. Д. Дефо во многом способствовал демократизации образа джентльмена, подчеркивая, что статус джентльмена определяется не происхождением, а личными достоинствами и добродетелями – хорошими манерами, общей образованностью, самообладанием. Другими словами, любой купец, сколотивший себе состояние, мог стать джентльменом, приобщившись к культу дворянских традиций. Однако буржуазной идеологии были чужды рыцарские понятия чести и достоинства, их заменяют более прагматические понятия респектабельности и выгоды. Аристократия, в свою очередь, обязана была доказывать свою классовую принадлежность с помощью собственной системы ценностей, описанной выше. Манеры, следовательно, служили как защите, так и завоеванию положения в обществе. В Англии, как известно, происходило постоянное «перетекание» из мещанства в дворянство и наоборот. Буржуазная мораль многое заимствовала у дворянского класса, но в целом стремление соответствовать аристократическим образцам носило подражательный характер.

Представителей буржуазной идеологии, ставших якобы “светским обществом”, можно было отличить, например, по особой тщательности, с которой они относились к своей внешности и еде, нарочитой роскоши, неестественности и шаблонности поведения, вульгарности манер, мелочности интересов.

В целом интерференция буржуазной и аристократической (рыцарской) системы ценностей способствовала снижению и обеднению фатического элемента в коммуникации, так как буржуазная идеология не содержала в себе ценностей, поддерживающих фатическое общение. Прежде всего, утрачивается соревновательное начало, гедонистическое использование фатического общения как средства утонченного наслаждения. Фатическое общение в буржуазной среде, например, в «Саге о Форсайтах» Дж.Голсуорси, изображается, с одной стороны, как малозначительное и потому максимально короткое (показательно, что Форсайты не едят закусок, чтобы сразу перейти к главному блюду), а с другой стороны, как явно неискреннее, например, как показатель отчуждения в семье Форсайтов. Характерными темами такого общения становятся ‘здоровье’, ‘вещи’, ‘последние события в жизни семьи’:

A silent, almost morose, inattention to each other succeeds to the subsidence into their seats, lasting till well into the first entree, but interspersed with remarks such as, ‘Tom's bad again; I can't tell what's the matter with him!’ ‘I suppose Ann doesn't come down in the mornings?’—‘What's the name of your doctor, Fanny?’ ‘Stubbs? He's a quack!’—‘Winifred? She's got too many children. Four, isn't it? She's as thin as a lath!’—‘What d'you give for this sherry, Swithin? Too dry for me!’ (J.Galsworthy. Man of Property).

Судя по произведениям художественной литературы конца XIX – начала XX века, фатическое общение в буржуазной среде, за редким исключением, профанируется, вульгаризируется и уже не опирается на понятия чести и достоинства. Поскольку буржуазной морали с ее культом выгоды противоречит фатическое (бессмысленное, “невыгодное”) общение, его использование ассоциируется с неискренностью, подражательством.