Большая доля неопределенных выражений в общении

Обращает на себя внимание еще и такое явление, как очень большая доля неопределенных выражений в общении (вообще скучно; подруги кое-какие остались; Я везу кое-что с собой; еще кое-что... а у вас есть что-нибудь? У меня кое-что специальное тоже... «Записки врача» этого... как его, врач тоже был...; общими усилиями как-нибудь...); иногда чрезмерное и совершенно неуместное использование неопределенных дейктических средств изображается Шукшиным утрированно, с иронией (Я как-то пошел посмотреть какую-то картину, половины слов не понял – бубнеж какой-то: бу-бу-бу... я ушел). Огромное количество таких средств особенно заметно к середине разговора. С одной стороны, это является следствием того, что ребята в общем слабо владеют речью, не справляются с коммуникативными ролями участников small talk, что им нечего сказать, а нужно, они это чувствуют, сказать что-то значительное, интересное (вспомним Хлестакова, который сумел произвести на чиновников внушительное и страшное впечатление очень важной и значительной особы, но, когда разговор касался того, о чем всё-таки нужно было сообщать какую-то информацию, которой он, естественно, не располагал, вся его речь сводилась к одним неопределенным местоимениям: Ну, как дела, брат Пушкин? Да так всё как-то...). Несомненно, в смущении, которое чувствует Володя, есть элемент смущения от роли самозванца: в его представлении, как и в представлении многих наивных носителей русского языка “светская беседа” ассоциируется со “светом”, к которому он хотел бы принадлежать, делает вид, что принадлежит, но на самом деле не принадлежит. С другой стороны, ребята, по-видимому, используют неопределенные средства сознательно, поскольку, во-первых, стесняются говорить о точных и хорошо знакомых им, но каких-то неизящных подробностях своей деревенской жизни (Девушка спохватилась, что, пожалуй, это банально – за ягодами), а во-вторых, неопределенность вполне естественно ассоциируется у них с так необходимой косвенностью.

Такую неопределенность даже трудно выдерживать до конца: в реплике У нас со второго курса нынче ушла одна. Но она просто перевелась, у нее просто отец военный, его куда-то перевели. Во Владивосток девушка выразилась предельно неопределенно, но тотчас же сама не выдержала такой неопределенности и немедленно уточнила свою фразу: его куда-то перевели. Во Владивосток.

Далее разговор стремительно развивается в направлении, неизвестном (и потому страшноватом) для самих ребят и уж совсем не в направлении, задаваемом правилами small talk:

– Ну, так как мы будем бороться со скукой? – весело спросил Володя. – Как вы себе это представляете? – Ему совсем хорошо стало, когда свалили этих Камю, Брэдбери...

– Общими усилиями как-нибудь... – тоже весело сказала девушка. Как-то вроде обещающе сказала...

Здесь уже явное неразличение жанров: установившаяся симпатия, доверительность противоречит личностно нейтральному small talk, но при этом совсем выйти за пределы изысканной тональности «страшно» (почему-то страшно было замолчать и не фальшивить дальше). Жанр, даже слабо осознаваемый, предъявляет требования, обойти которые нельзя; собеседники всё же осознают требования жанра в достaтаточной степени, чтобы понять это, и оказываются в своеобразном “плену” у жанра.

В то же время для ребят, как и для всех “наивных” носителей русского языкового сознания, все косвенные жанры слабо противопоставлены друг другу, они все примерно одинаковы, и нет ничего удивительного в том, что для Володи (и для девушки) “включаются” жанровые ожидания дальнейшего флирта:

Володя быстро утрачивал остатки смущения. Он вдруг увидел, что девушка перед ним милая и наивная. Неопытная. Он и сам был не бог весть какой опытный, то есть вовсе неопытный, но рядом с такой-то, совсем-то уж зеленой... Ну-у, он хоть что-то да слышал! Отважиться? Возможность эта так внезапно открылась Володе, и так он вдруг взволновался, что у него резко ослабли ноги. Он уставился на девушку и долго смотрел – так, что та даже смутилась. И от смущения вдруг рассмеялась. Глядя на нее, и Володя тоже засмеялся. Да так это у них громко вышло, так самозабвенно! Так искренне.

– Вплоть до того, что... – хохотал Володя, – вплоть до того, что … поставим... – Володя и хотел уже перестать смеяться и не мог. – Поставим шалаш и...

Как услышала девушка про этот шалаш, так еще больше закатилась.

– Как Робинзоны... на этом... да?

Володя только кивнул головой – не мог говорить от смеха.

Этот несколько истерический смех – разрядка после продолжительного напряжения, – конечно, свидетельствует и о напряжении, по-видимому, достаточно большом, от разговора, который до такой степени чужд и труден, и о радости оттого, что нет больше необходимости притворяться. Таким образом, его можно обозначить как первый в разговоре переход “сверху вниз” на графике фатических жанров (точка O или отрезок OD → отрезок OB).